«Я хочу, чтобы все дети могли понимать речь и говорить»: история становления логопеда-дефектолога

Из банковского дела в клиническую логопедию: как может резко измениться судьба

— Расскажите, пожалуйста, о своем карьерном пути: каким было ваше первое образование?

— Вообще я из педагогической семьи — можно сказать, что я педагог в четвертом поколении. Но мама сначала хотела пойти в совершенно другую профессию: закончила технический вуз, попала в перестройку, ее уволили с позиции инженера на второй день из-за массовых сокращений. В итоге мама уехала в Москву и там переквалифицировалась на учителя школы. Она работала в школах Одинцово и Москвы, в частной школе с высоким рейтингом. Она состоялась в профессии и стала одним из сильных педагогов в области математики и подготовки к ОГЭ и ЕГЭ подмосковного Одинцово. 

Но для меня мама такой судьбы не хотела и активно отправляла меня на экономическое направление, которое было на тот момент популярным и престижным. Я поступила на вечернее отделение во Всероссийскую государственную налоговую академию (ВГНА) Минфина России (сейчас — Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации). Со второго курса я пошла работать в банк: начала с позиции сшива документов, а спустя 5 лет работала уже контроллером. После завершения обучения, в 23 года, я перешла в банк первой тройки на позицию главного экономиста. 

— Такие серьезные карьерные достижения сразу после окончания университета. Какие были цели на будущее?

— Я хотела стать начальником отдела, но думала, что в таком юном возрасте мне эта должность пока недоступна. Вместе с моим первым мужем приняли такое решение: родить ребенка, взять перерыв на 2 года, а после — вернуться к построению карьеры. 

Беременность протекала хорошо. Перед родами, на 34 неделе, ребенку поставили незначительное расширение лоханок почек, причем случайно. И все от меня отмахивались: у каждого второго мальчика так, в этом нет ничего страшного, не переживайте. Я шла рожать здорового ребенка, на третий день после родов меня хотели уже выписать. Но я настояла, чтобы проверили почки, ведь что-то с ними было не так — врач нехотя назначил УЗИ, где выяснилось, что у ребенка двусторонний порок почек. 

В полтора месяца мы поехали в Москву на операцию, после которой у ребенка ночью начались судороги. В первый день врачи говорили, что это эпилепсия, но уже на второй день КТ (компьютерная томография) показала два обширных инсульта. Тогда врачи предположили генетическое отклонение и прямым текстом говорили: «Ребенок — не жилец, мы думаем только про ваших следующих детей». 

7 дней ребенок был в коме, вышел из нее. И снова неутешительные слова от врачей «Ну да, он глотать начал, но не факт, что он вам скажет “мама”». У него было задето все: кисты по всему головному мозгу. Нас выписали из больницы, выдали нормы по развитию, чтобы мы отслеживали отставание. Муж просто сбежал.

— Какая была обстановка дома, что делали дальше?

— Сразу подключили и массаж, и ЛФК, и всевозможные процедуры. Но ни один специалист не говорил о том, что моему ребенку нужно заниматься клинической логопедией. Никто не предупреждал, что у него может развиться бульбарная дизартрия — это нарушение на корне языка, которое не дает языку нормально двигаться и воспроизводить речь.

В 8 месяцев ребенку поставили задержку предречевого развития — не было ни гуления, ни лепета, ничего. Я начала бегать по специалистам, но никто не брался за наш случай и не знал, что делать, даже специалисты ПМПК (психолого-медико-педагогической комиссии). В этот момент поняла: либо я, либо никто.

ваша выгода 11 100 ₽ до 22.05.2026

Профессиональная переподготовка

Клиническая психология со специализацией по патопсихологии (2030ч)

За 17 месяцев освоите две востребованные квалификации для частной практики

• Изучите базу по психологии, нейропсихологии, патопсихологии
• Получите навыки психодиагностики и психологического консультирования
• Подготовитесь к работе с клиентами с разными запросами

Подробнее о программе

Как изучить профессию сначала на практике, а только потом — в теории

— Как поступать в такой ситуации, когда никто вокруг не знает, что делать, и ты остаешься один на один с болеющим ребенком?

— Я начала искать специалистов, которые готовы браться за сложные случаи. По совету знакомой обратилась к известному логопеду, которая находится в Евпатории. Пришлось лететь туда из Москвы — хотя, казалось бы, все должно быть наоборот, столица. У специалиста ребенок тоже с ОВЗ, она сама лично прошла все эти этапы постановки звуков, артикуляции, разработала собственную методику — мы начали работу, но в какой-то момент застопорились. 

После попала к еще одному известному логопеду. Сначала все шло хорошо, а потом у ребенка началась эхолалия — это когда человек повторяет звуки, слова без понимания их значений. Логопеды занимались исключительно моторным компонентом речи, логомассажем. По сенсорике я никого не нашла совсем. Именно поэтому когда пошла эхолалия, они не знали что с ним делать.

В тот момент не знаю, как, но я начала сама со всем разбираться — изучала, спрашивала, продолжала логопедическую работу и вывела ребенка из состояния эхолалии.

На тот момент я не была специалистом, я — просто мать, которой пришлось разбираться со всем самостоятельно, потому что рядом практически никого не было. 

Анна Полякова

Специалисты до меня просто не занимались системой клинического подхода по методике запуска от выбора. Мышление не развивали, а занимались системой операционного научения, изучения поведения, которая базировалась на системе бихевиорального подхода без глубокого погружения в происхождение проблемы и ее динамику. Я выбрала для своего ребенка другой путь. 

Читайте также:

Логопед-дефектолог: кто это, чем он занимается, что нужно уметь и как им стать

— Чего удалось добиться в результате такой работы?

— К 6 годам нам удалось преодолеть все логопедические проблемы. У ребенка была абсолютно нормальная речь, все понимал. У него была феноменальная память, пересказывал передачи наизусть со всеми деталями. Сын пошел учиться в обычную школу — лингвистическую гимназию с уклоном на математику и на английский язык. 

Периодически у него продолжали случаться приступы эпилепсии, но мы были к ним готовы, врачам всегда удавалось их купировать. К концу 3 класса случился очередной такой приступ — сын попал в реанимацию. Возможно, у него случился еще один инсульт и на второй день в реанимации он умер. 

— Тогда появилась идея пойти в профессию? 

— Нет, это произошло раньше. Когда сын был жив, я узнала о беременности от второго мужа. На тот момент у меня был очень сильный страх, тревога, что все повторится — и я не знала, как со всем с этим справиться самостоятельно. Я завела блог на Яндекс Дзене и писала на темы, которые меня волнуют, рассказывала, как восстанавливала сына. Сначала это было впустую, а потом, за день до родов, статья залетела на 10 тысяч просмотров, начали приходить люди. Мне постоянно писали родители с похожими проблемами, просили о помощи — я передавала контакты специалистов из Евпатории. Но я понимала, что специалисты в Евпатории, которые занимались логомассажем, могли помочь лишь единицам, основная масса детей шла говорящих, но именно с патологиями мышления. Речь они недопонимали, было много бессвязности и эхолалии.

Как-то мы поехали с мужем в Казань, в блоге на тот момент было уже почти 4000 человек. В одном из храмов я обратилась к Богу: «Сколько же несчастных матерей, страдающих людей — сделай хоть что-то, чтоб им помочь, они толпой ко мне идут». После поездки одернула себя и подумала: я же сама могу помогать, у меня есть такой опыт.

Анна Полякова

После смерти сына у меня был перерыв с блогом, но через какое-то время я вернулась — и меня ждали.

Непрерывное обучение: почему профессия логопеда-дефектолога требует постоянного обновления знаний

— Каким был путь в новую, но уже знакомую и понятную сферу?

— Сначала решила получать высшее образование — поступила в магистратуру Государственного университета просвещения на логопедию. Спустя 2,5 года защитила магистерскую диссертацию по эхолалии — то есть по теме, которую сама прошла уже на практике и хорошо понимала. Для научного исследования брала ребенка как раз из тех, что пришли ко мне за помощью из блога.  

Один из первых клиентов — мальчик с врожденным поражением мозга. На первых консультациях он просто висел на маме, а речь была эхолалическая, отсутствовали логические связи, ребенок называл только глаголы и существительные. Через два года работы он начал строить суждения, анализировать увиденное, заговорил.

— А со сколькими детьми всего работали за это время?

— Наверное, около 250-300 детей. Они занимаются годами, люди приходят и остаются. Нарушения мышления требуют длительной коррекции. Люди видят результат и хотят продолжать: в итоге мне сложно набирать новых, просто некуда ставить. Многие родители встают в очередь ожидания для того, чтобы попасть на консультацию, сейчас там больше 100 человек. Мне одной не осилить такой объем, поэтому я решила действовать иначе.

Еще во время обучения теории мне было недостаточно: материалы ориентированы на взрослых, не адаптированы под детей, к тому же многие примеры из 60-х годов уже совсем не актуальны. На основе своего личного опыта начала писать курсы для родителей — обучающие методички, уроки, как действовать в разных ситуациях с детьми с разными диагнозами и уровнями. Чтобы родители могли самостоятельно помочь своим детям в отсутствии специалиста.

Важно понимать: работа с речевым развитием может очень сильно повысить уровень жизни, несмотря на другие нарушения. Например, одна из мамочек рассказывала, что в самом начале занятий ребенок в Новый год сидел под стулом и кричал, а уже на следующий год — вышел на сцену, участвовал в интерактиве и понял задание. 

Анна Полякова

— Для разработки таких курсов нужно много знаний из разных областей — из логопедии, дефектологии, психологии. Поэтому вы пришли в наш Институт?

— Да, в том числе. Я сама нашла АНО «НИИДПО». Мне понравилось, что программы здесь современные со свежей информацией — видно, что в создании принимают участие эксперты-практики, которые понимают, что происходит в сфере. 

Всего я прошла более 10 курсов профпереподготовки, потому что знаний постоянно не хватает. Сейчас я учусь на клинического психолога для того, чтобы разобраться, как помогать детям с речевыми нарушениями с шизофренией — у них иначе все устроено. Конечно, нужно будет работать с разрешения психиатра, но перспективы есть.

— Какие ожидания от программы?

— Хочется получить максимум знаний, использовать их для разработки следующих курсов — помочь как можно большему количеству людей. Также в перспективе я хотела бы попробовать получить образовательную лицензию и начать обучать специалистов, которые могли бы работать с детьми с различными нарушениями, не боялись бы практической работы.

— А можете еще поподробнее рассказать о своем методе работы?

А.Р. Лурия — основатель нейропсихологии — в свое время открыл новый метод научного познания от обратного. Он сначала искал методы и подходы для того, чтобы включить мышление и речь пациента с поражением головного мозга, а потом разбирался почему это сработало и описывал маршрут коррекции. Он создавал методики коррекции афазии у взрослых пациентов с распадом. Я делаю то же самое для детей, нарушения в работе мозга которых произошли еще на этапе до появления речи. Моя работа сложнее. Я не могу опереться на сохранные остаточные знания, именно поэтому в своей системе я опираюсь на сохранный сенсорный источник. Узко выявляю агнозию, и корректирую ее через менее проседающие сферы.

Революция в моем подходе работы с детьми связана с тем, что в своей работе по нейрокоррекции я опираюсь не на этапы онтогенеза здорового ребенка. Я считаю данный подход губительным для формирования функции с учетом пораженного источника. Я корректирую патологию на базе знаний о самом нарушении, о его развитии и динамике. В основе лежит не правильный маршрут развития, который ребенок с поражением пройти не может, а наслоение самих сенсорных нарушений, которые нужно исправить за счет ненарушенных зон мозга.

— Попробуйте, пожалуйста, сформулировать свою миссию в профессии. К чему глобально вы хотели бы прийти? 

— Я хочу, чтобы все дети могли слышать речь, ее понимать и говорить. К сожалению, пока многие родители остаются один на один с диагнозом, не могут найти нужных специалистов и чувствуют, что их дети — никому не нужны. Это проблемы, с которыми можно и нужно работать.

Курсы — это еще и моя попытка справиться с потерей сына. Мне хочется, чтобы после него что-то осталось. Чтобы весь опыт, наработанный за 10 лет — как восстановить, как поднять тяжелого ребенка, — помог кому-то еще. Я понимаю, в каком состоянии родители приходят ко мне. Я сама была на их месте, поэтому работа для меня — это не совсем вопрос денег. Деньги важны, но важнее результат.

Анна Полякова

— Анна, спасибо, что поделились своей историей, желаем удачи в достижении всех поставленных целей! 

Мы будем следить за историей Анны — и позже расскажем о том, как проходит ее обучение, как удастся применить знания, полученные на нашей программе, на практике.